5.2. Слово и тело постмодернизма: от феноменологии невменяемости к метафизике свободы.

Еще в 1970-е годы, чем дальше, тем больше, все возрастала популярность французского постструктурализма. Ж. Бодрияр, Ж. Батай, Ж. Деррида, Ф. Гваттари, Ж. Делез, Ж. Лиотар, стали законодателями философической моды в среде творческой и околотворческой интеллигенции, а «симулякры», «дискурс», «деконструкция», «шизоанализ» и т.п. — бонтоном и каноном постмодернистского философствования. При этом происходили странные вещи. Так, деконструкция представала неким откровением, хотя речь шла о вещи давно и хорошо известной в истории мысли и культуры. Например, сократовский метод, как он описан Платоном, по сути дела ни что иное как «деконструкция». Примерно о том же много писали Новалис, Ф. Шлегель и другие романтики. А чем как не «деконструкцией» являются хорошо известные «остранение» (В.Б. Шкловский), «очуждение» (Б. Брехт), «дистанцирование» (Д. Дьюи), «лиминальность» (В. Тернер, М. Спариосу) и т.п.?

Эта многословная, маловразумительная, перенасыщенная метафорами и аллюзиями стилистика объявлялась «диалогичностью» осмысления (со ссылками на неверно понятого М.М. Бахтина), «диалогом культур», полифоничностью.

Складывалось впечатление аналогии с майкрософтовскими программами Windows: недостатки и слабости очевидны, все это понимают, но все вынуждены ими пользоваться, прежде всего, в следствие навязчивого маркетинга. Изощренное скрытое цитирование, игра намеками оказывались ничуть не лучше осточертевших пасьянсов из цитат классиков марксизма-ленинизма и философических «фиг в кармане». Очень хотелось прямой философской речи.

Но одно дело личные вкусы и пристрастия, а совсем другое дело — объективный процесс развития современной философской культуры и шутками насчет Derrida’s very successful marketing promotion не отделаться. Впрочем, некоторые ответы лежали на поверхности. Прежде всего, это неанагажированность постструктурализма и постмодернизма в целом никакой идеологией. Черта, обладающая несомненной привлекательностью в обществе, перенасыщенном официозной идеологией, пронизывающей все сферы и поры социальной и личной жизни. Более того, точнее было бы говорить о невозможности идеологической анагажированности постмодерна в принципе, в силу декларируемого им отсутствия единой позиции, внепозиционности, возведенной в едва ли не единственный критерий стилистики и поэтики. Состояние «полного аута» тем более оказывалось созвучным интенциям сознания, стремящегося не то чтобы к самоопределению, а скорее — к самосохранению.

Другой привлекательной стороной постструктурализма и постмодернизма является создаваемое им впечатление технологичности и мастерства, поскольку на первом плане оказывается стилистическая игра смыслами и интерпретациями, предполагающая как общую эрудицию, так и определенное владением словом. Осмысление явления как произведения, подчеркнутая демонстрация его замысла, всех возможных мотиваций и техник воплощения замысла, придают философии и поэтике вид не только аналитики, но и теории и методики творчества, создания некоей новой реальности.

 Правда, настораживало до боли в сердце знакомое предпочтение заграничных перепевов отечественного опыта (в данном случае — русского формализма) самому этому опыту и его осмыслению. Отсутствие интереса к отечественным источникам новомодного философствования дополнялось незнанием особенностей формирования и развития породившей постструктурализм французской философского культуры в ее стремлении преодолеть остатки рационалистического наследия. В результате отечественные постмодернисты оказывались, как обычно на Руси, самыми поструктуральными из всех постструктуралистов в своей абсолютизации деконструктивистских дискурсивных практик. Именно это отмечал даже сам Ж.Деррида в один из своих приездов в Россию. Но и это можно было бы отнести к особенностям духовного опыта отечественной интеллигенции, склонной верить на слово новомодным зарубежным идеям и принимать их буквально как руководство к действию, оказываясь в итоге «большими католиками, чем сам Папа». Очевидно, что немаловажную роль играло и определенное созвучие постструктурализма российско-советскому духовному опыту.

Однако, не покидало ощущение, что все эти объяснения поверхностны, не затрагивают чего-то более существенного. Да и обилие публикаций и дискуссий, посвященных постмодернизму, его источникам, причинам, перспективам не убеждало. Итоги этих дискуссий оказывались весьма неопределенными, как, собственно, и сам постмодернизм с его стилистикой неоднозначности и амбивалентности.

Но и за рубежом существует общий повышенный интерес к поиску веских аргументов, разъясняющих и уточняющих причины интеллектуальной неудовлетворенности постмодернизмом — с одной стороны, и способствующих уяснению его реального значения с другой.

Для решения этой задачи представляется необходимым обратиться не столько к вешним, «техничным» характеристикам постмодернизма, сколько к его менее очевидному плану, если угодно, перейти от его феноменологии к метафизике, и особенно — к метафизике нравственности, погрузить его в несвойственные ему контексты, отстранить, подвергнуть деконструкции, то есть отнестись к постмодернизму адекватно — постмодернистски.

Думается, что постмодернизм демонстрирует некий урок осмысления действительности, человека, его места в этой действительности. И как всякий урок, он, наверное, решает три задачи. Во-первых, дает позитивные образцы. Во-вторых, показывает — как не надо. В-третьих, ставит новые задачи.

В позитивном плане речь может идти о вещах очевидных и не очень. Очевидным, например, является определенный уровень образованности и эрудиции как необходимое условие творчества, восприятия и понимания, существования культуры в целом. Дело не только и не столько в милой сердцу советского интеллигента «фиги в кармане», сколько в принципиальной полифонии, многоголосии и стереометричности образов, пониманий, интерпретаций. Это сближает стилистику постмодернизма с поэтикой нонсенса и абсурда. При этом следует помнить, что нонсенс и абсурд отнюдь не означают лишенность смысла. Скорее наоборот, речь идет об обилии различных прочтений и интерпретаций, буквально — о факторизации смысла. В этом плане постмодернизм дает буквально технологию различных, читай — любых — пониманий и осмыслений.

Но есть у постмодернизма достижения и менее очевидные, но не менее, если не более глубокие и существенные.

.

Назад