Мир техники и мир человека: проблемы их соотношения

Соотношение мира человека и сотворённой им технической среды достаточно сложно. Мы остановимся на двух важнейших вопросах — на проблеме трансформации человеческой сущности, погружённой в пронизанное техникой бытиё, и на проблеме заменимости человека высокоорганизованной техникой. Рассмотрим каждую из названных тем подробно.

Проблема возвратного влияния техники на социум становится наглядной при анализе процесса циркуляции человеческого содержания в технике. Эта циркуляция может быть описана формулой «человек — орудие — человек». Для её расшифровки нужно обратиться к понятиям «опредмечивания» и «распредмечивания». Опредмечивание происходит в ходе создания техники и заключается в запечатлении в орудиях сущностных сил человека. Распредмечивание — обратный процесс, характерный для стадии использования техники новым субъектом. Распредмечивание можно определить как «прочтение», «разгадывание», перевод заключенного в технике содержания на язык общения. Решающий эту своеобразную «обратную задачу» индивид ставит себя на место практика — потребителя этой техники (особенно интересен случай разрыва непосредственной преемственности). Распредмечивание обогащает человека социально-культурным содержанием прошедших эпох; оно же создаёт специфический модус общения, в котором нужно отметить неизбежный элемент иерархичности (от ученика к мастеру, от подсобного рабочего к «рабочей аристократии»). Таким образом, перед нами процедура «нахождения себя» в инструменте; обратной стороной такого согласования является приспособление к форме и функциям данного орудия.

В заграничной философской литературе утвердился взгляд, согласно которому артефакт является для эволюции культуры тем же, чем ген является для биологической эволюции. Обратим внимание на неоднозначность процесса передачи: орудие разгадано, но разгадавший её человек уже стал иным. Развивая эту точку зрения, можно сказать, что в беге времён техника изменяет сам строй человеческого сознания. Отметим, что такое влияние в отечественной литературе по существу отрицалось. Причина была идеологической: техника рассматривалась исключительно как некий нейтральный фактор, безразличный инструмент, посредством которого выражают себя общественно-политические процессы (подобно зеркалу, она лишь отражает, но ни на что не влияет).

Для того, чтобы ответить на вопрос, в какую именно сторону происходит изменение человека, нужно понять, что за сущностные силы стоят за процессом создания орудий, какая именно сторона субъектности трансцендируется («вбрасывается») сперва в ближний космос — биосферу, затем далее — в бесконечность звёздных миров. Несколько утрируя, можно свести кардинальные сущностные силы человека к триаде «вперёд, выше и вместе». Это значит, что в первую очередь в технике «застывает» опыт господства человека над пассивностью природного мира (в связи с чем можно упомянуть самое раннее двигательное устройство — лук со стрелами); опыт преодоления своего несовершенства как биологического вида (начиная от сшивания шкур костяными иглами и кончая аквалангами и аэропланами); опыт преодоления разобщения человеческих индивидов (коммуникационная техника, взрыв которой мы наблюдаем в последние десятилетия).

Названные демиургические свойства человека не выводятся из природных предпосылок и явно свидетельствуют об особенном месте человека в мироздании. В случае с H omo sapiens мы имеем дело с явной противоположностью адаптационной стратегии, описываемой теорией Дарвина. Поэтому философия техники не склонна поспешно соглашаться с мыслью о том, что человеческая история является продолжением истории природы — ни в её идеалистическом (гегелевском) варианте, ни в материалистическом (представленном в марксизме).

Отсюда ясно, что опасным и неверным искажением понимания техники был бы романтичный взгляд на неё как на «инобытие духа» в его предельной полноте. Точного соответствия нет: мир человека объемлет мир техники, а дух человека бесконечно богаче и шире любой из возможных форм его «объективизации», сколь бы требовательной и властной она не была. Техника же представляет собой отчуждение одного, хотя и чрезвычайно важного, фундаментального человеческого свойства — способности выходить за пределы заданного и стремления изменить окружающую среду в соответствии со своей волей. И именно за развитие этой грани человеческой сущности ответственна техника; что же касается сдерживающих эту безудержную гонку человеческих начал, то они — внетехничны. Они принадлежат иной области человеческой культуры — неутилитарной сфере ценностей. Тем самым область культуры и область техники могут быть разграничены по линии ценностно-ориентированного и целе-ориентированного поведения. Вертикаль — стремление к осмысленному и этически оправданному поведению — должна властвовать над горизонталью — безудержному следованию целям. Иначе неизбежно подпадание под власть подручных средств (техники). Человек в таком случае оказывается детерминированным логикой техники и тем самым становится её придатком, «дворцовым карликом своего собственного машинного парка» (Г. Андерс).

Следующая проблема — вопрос о заменимости человека техникой заострённо встал именно в наше время. С точки зрения философии техники человеческая история распадается на два неравных сегмента: этап допромышленной, орудийной техники и начавшийся с XVIII в. период промышленной революции, в ходе которого между человеком и орудием появился посредник — машина. Ускоренный рост мощности производственных средств, ставший результатом активного внедрения в промышленность научных знаний, привел в середине нашего века к качественному скачку. Этот скачок получил название научно-технической революции; её сущностью является появление автоматизированных средств управления механизмами. Новое время поставило необычные вопросы, за которыми просматривается явное нарушение равновесия между миром техники и миром человека. Возможно ли автономное существование техники (вспомним, что вышедший за пределы орбиты Сатурна и уже никем не управляемый спутник «Вояджер» продолжал исправно посылать на Землю сведения из космоса)? И не настанет ли время, когда человеческий род уступит своё место на планете новой популяции искусственных «киборгов»?

Для ответа на эти вопросы следует внимательно вглядеться в процесс функционирования сложных технических систем. Изучение их поведения раскрывает явную ошибочность отождествления техники с аппаратами (и, соответственно, философскую ущербность тех определений, что сводят технику к материальным средствам использования законов природы). Суть проблемы заключается в характере функционирования технически организованной материи, задающем режим существования техносферы. Любой технический артефакт проходит через чередующиеся во времени фазы реализации своего предназначения. В ходе трудового акта он выступает непосредственным передатчиком исходящего из субъекта «кванта действия» на внешний объект. Но эта активная сторона бытия технического изделия зачастую составляет лишь ничтожную часть срока её жизни, а преобладающее время техника находится «в чехле», в состоянии постоянной готовности к применению; но и в этой латентной фазе хранения и аккумуляции возможности к действию подразумевается контакт (пусть крайне опосредованный) с носителем действия, поддерживающим рабочий статус данного инструмента.

Для удобства рассмотрения можно ввести условный образ «технического круговорота энергии». В обеих рассмотренных фазах существования артефакта он сохраняет движение в этом многомерном системном потоке, он вовлечен в непрестанный энергетический и информационный обмен. Но при выпадении из процессуальности изделие либо отдаётся во власть царящего в неорганическом мире разрушения, либо перемещается на музейную полку; в обоих случаях оно, оставаясь материальным артефактом, теряет свой технический статус. Напрашивается вывод, что материально-вещественные структуры («тело техники») сами по себе техникой ещё не являются. Действительно, ни один современный прибор немыслим без взаимодействия с особыми идеальными артефактами (чертежами, программами, инструкциями) — как на этапе проектирования и конструирования, так и в процессе использования. Можно сказать, что эти продукты оформлены материально, но материальные предметы, с помощью которых они оформлены, не составляют их сути; суть «идеальных» продуктов заключена в их значении. Интересно, что в эпоху высоких технологий многие авторы начинают говорить о своеобразном «индустриальном платонизме». Проблема связана с механизмом тиражирования единичного во множественное — воплощении «технического эйдоса» в серию идентичных продуктов. По аналогии с живой природой, озабоченной в первую очередь сохранением рода, можно сказать, что серийный продукт через свою повторяемость преодолевает смерть.

Если соотнести названный «эйдос» с понятием технологии, предстающей как специализированное, подогнанное по определённым критериям знание о способах создания и использования техники, то можно сделать вывод о том, что без технологии (т.е. идеальной структуры) не существует техники. Философским следствием этой мысли будет синтетический подход к технике как к сложному образованию, ядром которого выступают технические артефакты, а сопроводительным, жизнеподдерживающим это ядро «ореолом» выступают артефакты идеальные.

Для автоматизированных систем в таком случае встаёт вопрос о принципиальном существовании технологии защиты от любых возможных сбоев; вооружённое такой технологией автоматическое устройство могло бы, в идеале, стать самодостаточной системой. Проблему можно переформулировать с учетом случайного характера нежелательных эффектов и свести к парадоксу: вряд ли возможно предвидеть непредвидимое. Без участия человека техника обречена на гибель; как бы ни усложнялась техника, функции контроля и управления все равно останутся за человеком.

Этот вывод важен для принципиальной формулировки отношения между человеком и его «тенью» — миром техники. Эти миры не могут существовать друг без друга. Они не изоморфны: не человек символизирует технику, а техника символизирует человека. Для сохранения баланса между мирами человек должен усиливать в себе горизонты не-технического, глубинного слоя сознания. Тогда техника может стать не просто судьбой человечества, но его счастливой судьбой.

.

Назад